«Я фембой, айтишник, качок и просто очень живой человек»

Даниил Неонов — IT-специалист, фембой и политический активист. В 2026 году он решил баллотироваться в муниципальные депутаты Щукинского муниципального округа Москвы. Его кампания объединила муниципальную политику и открытое квир-самовыражение — темы, которые в российском публичном пространстве редко оказываются рядом.

Мы поговорили с Даниилом о том, как идентичность становится политической, почему он пошёл на выборы самовыдвиженцем, как он видит конфликт с «Рассветом» и отказ «Яблока» его выдвигать. А ещё — об отъезде из России и дальнейших планах.

Быть собой

— Как ты определяешь свою идентичность? Что она для тебя значит?

Я фембой, айтишник, качок и просто очень живой человек, который не боится быть собой. Я сочетаю маскулинные и феминные черты — они не конфликтуют друг с другом. Могу быть милым фембойчиком в юбочке и чулочках, свернуться клубочком, мяукать и просить обнимашек, как котик. А могу быть дерзким пацаном в адидасе с бицухой, прижать к себе и не отпускать. В любом из этих состояний я настоящий, тёплый и очень тактильный.

Я хочу быть собой и не бояться этого. Поэтому для меня недопустимы попытки подавить мою идентичность или заставить её «спрятать» — даже если это преподносится как «забота» и «безопасность». Мой образ кошкомальчика — продолжение моей идентичности и часть меня.

— Как твоя квир-идентичность и идентичность политика существуют вместе?

Как открытый квир, я на себе испытал дискриминацию, подавление свободы слова и самовыражения. В нынешнем российском контексте моя открытая квир-идентичность неизбежно приобрела политическое значение. Поэтому идентичность и политические взгляды дополняют друг друга.

Фембой и кандидат

— Как появилась история про фембоя-депутата?

Всё началось с того, что «Яблоко» искало кандидатов для выдвижения в Госдуму. Я решил участвовать. В партии уже знали, что я открытый квир. Я потратил неделю на сбор документов и прошёл несколько собеседований.

Параллельно я решил участвовать в кампании в Щукино, где тоже шёл набор. Было восемь кандидатов, и мы договорились помогать друг другу.

Но в последний момент московское «Яблоко» сдало назад и отказалось меня выдвигать из-за высоких рисков. А у нас уже сформировалась небольшая команда, которая сказала: «Выдвигайся самовыдвиженцем, мы всё равно тебе поможем. Партия так и так не даёт льготы по подписям».

Так и началась моя кампания про «фембоя и депутата».

— Фембойство — это твоё политическое высказывание?

И да, и нет. Я не стал фембоем ради политического высказывания. Это прежде всего часть моей личности и способа самовыражения — отражение моей мягкой и феминной стороны.

Но в современной России открытое существование квир-человека в публичном пространстве неизбежно приобретает политический подтекст. Когда общество или государство пытаются определить, как тебе можно выглядеть и какую часть себя нужно скрывать, отказ прятаться тоже становится высказыванием.

Страх и сопротивление

— Было ли страшно открыто быть фембоем в политике? Как ты справлялся со страхом за свою безопасность?

В политику я пришёл раньше, чем стал открытым квиром. Я ходил на митинги против пенсионной реформы и поправок в Конституцию. Там впервые получил административную статью за участие в митинге. Быть открытым квиром в политике я решил в ответ на подавление моей квирной идентичности государством.

Было ли страшно? Да. Но в итоге я подавил страх. На мой взгляд, именно так и нужно поступать, когда речь идёт о настоящем сопротивлении: не соглашаться с маргинализацией, стигматизацией и ограничением прав; обходить репрессивные законы, не вешать на себя стигматизирующий ярлык «организация признана экстремистской и запрещена».

Пример — сопротивление чернокожих людей сегрегации в США, когда они отказывались уступать места белым в транспорте. Стоунволл стал примером прямого сопротивления за права квир-людей. Ещё один пример — движение суфражисток. Человек из моего предвыборного штаба посоветовал посмотреть фильм про Харви Милка — я узнал себя. Перемены начинаются не с молчаливого согласия, а с явного несогласия с текущим положением дел.

Мне было страшно и тревожно, но в эти моменты я вспоминал, зачем это делаю, и продолжал. Я хотел разрушить атмосферу страха, которую создаёт государство, чтобы люди не боялись открываться и видели на моём примере, что так можно. Я записывал видео, открыто говорил о своей идентичности, находясь в России, отбивался от гомофобов и давал им пиздюлей.

Конфликт с «Рассветом»

— Расскажи о своём конфликте с «Рассветом».

Мой конфликт с «Рассветом» глубже, чем история про юбку. Для меня это история о том, как партия, декларировавшая демократические ценности, постепенно начала от них отказываться.

Первый тревожный сигнал возник перед вторым съездом: результаты внутренних выборов, на которых меня избрали в Этическую комиссию, начали оспаривать, а затем появился альтернативный «список Виноградова».

На съезде меня сначала не хотели пускать в зал, а потом Алексей Комелев выдал мне бейдж с надписью «аниматор». После этого в партийных чатах началась травля из-за моего внешнего вида. Руководство не остановило её.

Вместе с другими несогласными я вошёл в Демократическую фракцию, которая требовала прозрачных процедур и соблюдения партийных принципов. В ответ нас называли «антипартийной группой» и обвиняли в сотрудничестве с Администрацией президента. Затем разгорелся конфликт вокруг московского отделения, а участие в Демфракции стало возможным основанием для отказа в членстве или исключения.

Я предложил создать независимый Комитет по гарантиям и легитимности, который следил бы за соблюдением процедур и рассматривал жалобы. Проект отклонили. Для меня это подтвердило главную проблему: руководство само устанавливает и трактует правила, решает, кого считать легитимным участником, а независимого механизма контроля нет.

В сентябре 2026 года в Ереване я передал Екатерине Дунцовой проект нового устава с приложениями. Его основная идея — разделение полномочий вместо концентрации власти в одном центре.

Перед третьим съездом история повторилась. Избирательная комиссия не ответила на мою заявку на участие в выборах председателя и Центрального совета, а на апелляцию я получил отписку. Я вижу нарушения регламента и вопросы к порядку формирования реестра членов партии. На мой взгляд, это требует проверки Минюстом.

После моего заявления об этом в чате оргкомитета начались оскорбления. А перед съездом одного из членов Центрального совета исключили из чатов и не допустили к участию. Комелев обвинял его в накрутке ботов, хотя сам распространял многоразовую ссылку на чат, и открыто заявлял о желании снять нескольких участников с выборов.

Для меня всё это — проявления одной проблемы: партия, которую мы хотели сделать демократической, сама начала воспроизводить авторитарные механизмы. «Рассвет» не учится на собственных ошибках и продолжает терять активистов.

От редакции. Подробнее о своей позиции Даниил рассказывает в посте о конфликте с «Рассветом».

Самовыражение и безопасность

— В комментарии «Первому отделу» Алексей Комелев объяснял просьбу переодеться соображениями безопасности, в том числе опасениями за партию и её участни_ц. Ты говоришь, что «Яблоко» тоже опасалось рисков. Должен ли член партии ограничивать самовыражение ради безопасности других? Должны ли партии идти на риск и уважать своих участников, даже если считают их образ «провокационным»?

На мой взгляд, если партия публично декларирует принципы, она должна их соблюдать. Как партия собирается строить демократию снаружи, если не может построить её внутри себя?

Попытки подавить моё самовыражение я вижу как форму гомофобии и дискриминации, прикрытую словами о «безопасности» и «заботе». Мой внешний вид касается только меня. Никто не вправе указывать, как мне выглядеть и что носить.

На мой взгляд, без рисков никаких перемен не добиться.

Партии должны уважать своих членов, не бояться и не стыдиться их, даже если их образ кажется «провокационным». Особенно если партия заявляет об инклюзивности, равенстве и недопустимости дискриминации.

Отъезд из России

— Как ты уезжал? Сложно ли было принять это решение?

Мне пришлось принять это тяжёлое решение из-за рисков. После того как меня выпустили, давление не закончилось. У моего подъезда дежурили эшники, мне пришла электронная повестка и был закрыт выезд из страны. Мне удалось сменить адрес и затем эвакуироваться из России. Самым сложным, наверное, было не вернуться. Даже после отъезда я всё равно хотел обратно.

Я скучаю по своей стране и считаю себя патриотом. Для меня любовь к стране не означает безусловной поддержки государства или его курса. Патриот — не тот, кто слепо поддерживает текущий курс, а тот, кто видит проблемы, говорит о них и пытается делать то, что в его силах.

Политика после отъезда

— Планируешь ли ты заниматься политикой в эмиграции?

Чтобы заниматься политикой в России, нужно быть внутри страны. Моя ценность была в том, что я, будучи открытым квиром, находился в России в 2026 году и вёл публичную политическую деятельность. А как заниматься политикой, если не можешь напрямую влиять на происходящее внутри страны?

Мне уже предлагали вступить в одну «партию в эмиграции». Но как она собирается влиять на политику в России? У неё нет не только государственной регистрации, но даже представительства в стране. Как она будет участвовать в выборах, выдвигать кандидатов и вести агитацию внутри России?

Конечно, я могу действовать из-за рубежа. Это не совсем то, чего я бы хотел… Но я могу заниматься информационной работой, помогать тем, кто остался в России, и поддерживать тех, кто был вынужден уехать. Возможно, со временем появятся и другие формы деятельности, которые будут иметь для меня смысл.